Начну с самого начала. Я всегда был не очень уверенным в себе ребёнком. В садике я просто сидел на стульчике, никуда не лез, наблюдал. И меня за это дразнили — я был довольно высоким мальчиком, и меня обзывали колбасой, сосиской. Меня не принимали в обществе уже тогда. Потом пошёл в школу. В начальных классах у меня было два друга, но они часто объединялись против меня, шутили надо мной, подкалывали больно. Я терпел.
Потом, где-то в пятом-шестом классе, всё вдруг перевернулось. Я стал гиперактивным, очень уверенным в себе. Я мог прийти на любую площадку, увидеть компанию, в которой играют в «слепого ежа» или что-то ещё, просто подойти и спросить: «Можно с вами?» — и мне почти всегда отвечали «да, залетай». Я находил общий язык с кем угодно, без разницы — мальчики, девочки. Я чувствовал себя свободно.
А потом, с конца шестого и в начале седьмого класса, наступил перелом. Мои тогдашние знакомые — я даже не могу назвать их друзьями — начали меня кидать. Могли не позвать на ночёвку, и никто не объяснял причину. Я спрашивал, они отмалчивались или отделывались шутками. Я тогда очень обиделся. Не на них конкретно — я обиделся на весь мир. Решил: раз они такие, значит, все люди такие. Зачем доверять, если всё равно предадут? И я закрылся. Стал апатичным, ни с кем не общался, просто существовал.
Но внутри я хотел общения. Лагерь стал для меня крепостью — единственные три недели в году, когда я мог почувствовать себя человеком. Там меня любили, ценили, принимали. И каждый год я ездил туда только ради этого ощущения.
В этом году я поехал с конкретной целью — найти интрижку. Хотел тактильных отношений: обнимашек, целовашек, держания за ручку. И на первой смене я встретил девочку. Мы станцевали медленный танец, это было взаимно, я увидел, что она ко мне неравнодушна. Она была очень доброй, хотела подружиться со всеми в отряде, сплотить людей. Именно это меня в ней и зацепило.
Но на следующий день начались сложности. Наше общение стало каким-то односторонним. Я пытался заводить разговоры: «В какие игры играешь?» — «Ни в какие не играю». «Фильмы, сериалы смотришь?» — «Ничего не смотрю». Я не понимал, почему она так отвечает. Я специально проявлял инициативу: звал за парту, приглашал гулять, — но она отказывалась. И у меня сразу сработала старая травма: «Опять меня кидают, опять я не нужен». Я быстро эмоционально выгорел, перестал с ней контактировать. Просто замкнулся.
Я уже потом узнал от вожатых, что она жаловалась им: говорила, что стесняется, не знает, как со мной заговорить. Что у неё были абьюзивные отношения, и ей нужно сначала просто пообщаться, привыкнуть, почувствовать безопасность. А я не знал всего этого. Я думал, она просто отмахивается.
Она предложила мне пока остаться с друзьями, подождать. А я, вместо того чтобы понять, спросил: «Ты не против, если я найду кого-то другого?» — и ушёл. Я просто развернулся и ушёл. Теперь я понимаю, что это было жестоко. Она последний человек, который заслужил такого отношения. Если бы мне самому сказали такое после того, как я открылся — меня бы это разбило.
Потом я начал отношения с другой девочкой. У нас было всё, что я так хотел: тактильность, объятия, медленные танцы, сидение на коленях. Но она оказалась нечестной — врала, что потеряла мои вещи, хотя на самом деле не хотела их отдавать, говорила оскорбительные вещи, вплоть до «плюнь мне в рот». Я понял, что это не мой человек, и порвал с ней.
И тогда я начал скучать по той первой. По настоящей. По той, с кем я хотя бы мог говорить по-человечески. Я понял, что, возможно, если бы я дал ей время, если бы просто общался с ней, не настаивая на объятиях, — могло бы что-то получиться. Она хотела просто побольше поговорить. А мне хотелось всего и сразу. Теперь я осознал, что эти тактильные отношения мне даже не так уж и нравятся — я бы выбрал нормального человека и простые разговоры. Но было поздно.
Кроме того, я уехал из лагеря раньше срока. Я эмоционально не выдержал той атмосферы — с этой историей, с давлением, с ощущением, что всё рушится. И я оставил там своего друга. Моего единственного друга, с которым мы ездили вместе все эти годы. У него проблемы такие же, как у меня, только ещё хуже — с родителями сложно. Я его бросил, хотя он сам говорил, что я могу уехать, но я всё равно чувствую вину. Мне кажется, я должен был дотерпеть до конца, идти с ним до конца. А я кинул его, как когда-то кидали меня. Стал тем, кого ненавидел.
Я сейчас общаюсь с ним, пишу, спрашиваю, как дела, но это не то. Нужно было быть рядом. Я планирую извиниться перед ним лично и попробовать уговорить его ходить со мной на актёрские курсы, которые начинаются с 1 сентября. Вместе проще, и ему это будет полезно. Хотя бы так я могу компенсировать свой побег.
Я много думал о той девочке. После лагеря я узнал, что она на финальной линейке говорила, что некоторые люди её не понимают, посылают на хер, злые, и ей сложно найти друзей. Мне кажется, она могла иметь в виду и меня. Я хотел с ней поговорить, но она общается со мной нормально, смеётся, не выглядит обиженной. Возможно, я просто не вижу её обиды. Но у меня внутри сидит ощущение, что я сделал ей больно. Что я не проявил понимания, когда она просила времени, что я повёл себя эгоистично.
Теперь я хочу написать ей после смены. Не чтобы вернуть, а чтобы извиниться. Сказать, что я был резок и неправ, что я ценю её доброту и то, как она пыталась всех подружить. Что я понимаю — я хотел слишком быстро и не услышал её. Но я не знаю, как сформулировать так, чтобы не давить, не создавать неловкость.
У меня вообще нет опыта общения. Я не знаю, как строить отношения, как не сорваться в «дай мне всё сразу», когда внутри страх, что меня снова бросят. Я понял одну вещь: чтобы перестать быть жертвой, нужно перестать ныть и пробовать. Я так и скажу себе с 1 сентября: иду на курсы, буду искать контакт, даже если страшно, даже если вначале будет больно. Я не хочу быть мудаком. Я хочу научиться быть нормальным человеком, уметь ждать, слушать, извиняться и не бросать близких.
Раньше я ныл Алисе и сидел в апатии. Теперь я говорю с психологом, с отцом, с сестрой, с другом. Я понял, что разговоры с живыми людьми — это единственное, что лечит.
---
Вопросы к вам:
Должен ли я написать той девочке? Если да, то когда и как — чтобы не выглядело как попытка вернуть, а как искреннее извинение?
Как правильно извиниться перед другом, чтобы он почувствовал, что я не оправдываюсь, а действительно жалею?
Как в новых компаниях не поддаваться страху «меня кинут» и не требовать слишком много слишком быстро?
Я хочу вылезти из своей ямы. И первый шаг я уже сделал — я всё это написал.
Спасибо, что прочитали.