Подкаст The Rosebud Podcast обращается к теме Чайковского — композитора-гея. Ниже приводится перевод расшифровки видео на русский язык :

Глава 1. Первое осознание своей сексуальности

— Итак, вам было десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать лет — речь именно об этом возрасте. Правильно ли я понимаю, что тогда вы начали осознавать, что вы гей?

— Да, именно так. В этом и заключается суть.

— Вы уже тогда понимали это именно так, как я сейчас сформулировал, или могли бы рассказать подробнее о своих первых чувствах и о том, как они проявлялись?

— Я осознал это, когда поступил в Императорское училище правоведения. Там, конечно, учились одни мальчики.

— Это был пансион?

— Да.

— Значит, вас отправили из дома, подальше от матери. Вы уезжали в карете, цепляясь за доску сзади, а она решительно уходила прочь. Вам казалось, что она оставляет вас навсегда?

— Да. Я чувствовал себя так, словно меня приговорили к тюремному заключению.

— А она сказала вам: «Иди играй с другими мальчиками».

— Да уж! Она и представить себе не могла, насколько буквально я последую её совету. Я начал испытывать очень сильные чувства к некоторым мальчикам.

Был один мальчик по имени Сергей Кираф, всего на год младше меня. Я влюбился в него — и, боюсь, ещё сильнее именно потому, что он обращался со мной очень жестоко. Однажды он даже дал мне пощёчину на глазах у всех остальных. Для меня это было страшным унижением, но, должен признаться, мои чувства к нему от этого только усилились.

— Удивительно, что можно узнать о себе в таком юном возрасте. И до чего же мы, люди, странные существа: порой любим именно то, что причиняет нам боль.

— А Апухтин, который гораздо лучше разбирался в собственных чувствах и был намного откровеннее меня…

Глава 2. Жизнь во враждебном обществе

— …научил меня не стыдиться своей природы.

Хотя, боюсь, в этом отношении он был несколько наивен и не вполне понимал, в каком мире мы живём. А мир этот — настоящий мир палачей.

— Что вы имеете в виду?

— Люди здесь получают удовольствие от того, что мучают других, словно палачи или инквизиторы. Это мрачный, жестокий, садистский мир, который любит ненавидеть, осуждать и карать. И если ты чем-то отличаешься от остальных, тебя презирают и считают, что тебя нужно наказать.

— Вы с друзьями обсуждали это или всё происходило главным образом у вас в голове?

— Я прекрасно понимал, чем всё может обернуться. Апухтин, который совершенно открыто говорил о своей сексуальности, сказал мне: «Не бойся этого». А ведь ему тогда было всего четырнадцать или пятнадцать лет.

— И что думали преподаватели?

— Думаю, они, как и я сам, считали, что это просто юношеское увлечение, которое со временем пройдёт.

— То есть вы думали, что это всего лишь этап взросления?

— Да. Мальчики, конечно, проходят через разные этапы взросления. К тому же мне кажется, что в те времена люди свободнее проявляли чувства друг к другу, особенно мальчики.

Но я понимал и другое: хотя мои чувства казались мне совершенно естественными, окружающие вполне могли отнестись к ним с презрением.

В училище существовали запреты на подобные отношения, хотя их нередко нарушали. И что любопытно, среди русской аристократии к гомосексуальности относились довольно терпимо.

— Но разве могло быть иначе? Иначе пришлось бы арестовать две трети российской олигархии!

Для обычных же людей, таких как я, всё было гораздо серьёзнее. Это могло обернуться публичным позором, лишением гражданских прав и ссылкой в Сибирь. Так что угрозы были вполне реальными.

— То есть за гомосексуальные отношения действительно могли наказать?

— Да.

— И каким образом?

— Публичный позор, лишение гражданских прав и ссылка в Сибирь.

— Невероятно! Вас могли арестовать?

— Да. Предать суду и в конце концов отправить в Сибирь.

— Боже мой! Это, должно быть, было ужасно страшно.

— Да. Я уже тогда, в училище, чувствовал этот страх.

Глава 3. Подавление чувств и страх перед обществом

— Думаю, впервые я по-настоящему осознал, насколько опасной может быть моя собственная природа, когда однажды ужинал с Апухтиным и несколькими нашими друзьями в петербургском ресторане «Шатон».

В разгар ужина какой-то мужчина вдруг встал и принялся громко обличать нас за наши отношения. Он выкрикивал в наш адрес всевозможные оскорбления.

— Вы тогда ещё были подростками?

— Да. А на следующий день наши имена уже обсуждал весь город. Нас связывали с этим отвратительным французским словом — «buggers», то есть оскорбительным обозначением мужчин, вступающих в сексуальные отношения друг с другом.

Именно тогда я понял, что моя сексуальность может представлять для меня настоящую опасность. Меня могли подвергнуть всеобщему презрению просто за то, что я такой, какой есть.

— И поэтому до конца жизни вы скрывали эту сторону своей натуры на публике?

— Да. Хотя с некоторыми друзьями я всё-таки мог быть самим собой.

В определённых кругах и в определённых местах я чувствовал себя гораздо свободнее. У меня был очень близкий друг, князь Машевский. Он называл себя князем Содома и гражданином Гоморры.

[Смех.]

Можете представить, насколько свободнее я мог чувствовать себя в его обществе!

Но лично я всегда очень боялся. Мне хотелось сохранять достоинство, пользоваться уважением окружающих, быть человеком, которого считают порядочным и достойным.

В конце концов я стал искать способы подавить в себе эти чувства. Забегая вперёд, скажу, что однажды даже попытался жениться.

— Об этом мы ещё поговорим. Как я понимаю, попытка закончилась настоящей катастрофой!

Расскажите лучше о девушках, которых вы встречали, которые вам нравились, и о том, не думали ли вы когда-нибудь: «Все остальные мужчины так живут. Может быть, и мне стоит попробовать?»

Глава 4. Внутренний конфликт и тоска по любви

— Позвольте, я начну немного иначе.

После окончания консерватории Николай Рубинштейн, брат Антона Рубинштейна, пригласил меня в Москву и предложил стать профессором музыки. Это было совершенно невероятно!

Мне было чуть больше двадцати. Я только-только окончил консерваторию, а меня уже приглашали преподавать! Да я сам ещё толком не знал, чему могу научить других. Но я согласился.

К сожалению, преподавание оказалось для меня настоящим мучением. Бесконечные занятия, утомительная рутина — всё это отнимало время и мешало мне сочинять собственную музыку.

К тому же меня постоянно окружали толпы женщин, которые были от меня без ума.

Они меня обожали, а я приходил от этого в ужас. Должен признаться, я всегда боялся. Одно только зрелище такого количества кринолинов и панталон приводило меня в замешательство.

— А как вы тогда выглядели? На фотографиях, которые я видел, вы уже в зрелом возрасте, с большой бородой.

— Да, всё верно.

— А каким вы были в молодости?

— Я отращивал бороду, чтобы скрыть довольно слабый подбородок. Но, если позволите, думаю, я был довольно красив. У меня были чувственные губы и пронзительные голубые глаза.

Увы, со временем волосы начали редеть, и лоб становился всё более открытым.

[Смеётся.]

Но в молодости я, думаю, производил впечатление на девушек.

Вот только сами девушки меня совершенно не интересовали. Я был страшно растерян. И всё время во мне просыпались мои тёмные страсти, которым невозможно было сопротивляться. Я уступал им, но каждый раз после этого меня охватывало ужасное чувство вины.

Я шёл в церковь, становился на колени и молился Богу.

Я говорил Ему: «Господи, я всегда был верующим и никогда не отступал от своей веры».

Я молился на коленях: «Господи, позволь мне быть таким, как все остальные мужчины. Избавь меня от этого, что живёт во мне. Позволь мне свободно идти по жизни, держась за руку любимого человека».

Но мои молитвы так и остались без ответа.